– Я его выпустил возле СНТ, – муж забрал у сына щенка, которого мы ему подарили, и выбросил на улицу

За двенадцать лет брака уже привыкаешь к характеру мужа. Игорь всегда был резким, иногда жестоким на слова. Но когда нашему Пашке исполнилось десять, я впервые по-настоящему его испугалась.

Пашка просил собаку с тех пор, как научился говорить. Сначала мы мыкались по съемным углам, потом въехали в свою двушку и делали ремонт. Игорь твердил как по писаному: «Собака — это якорь. Траты, шерсть, гулянки. Ребенок поиграет и забросит, а убирать за ней будем мы». Спорить с ним было бесполезно. Он из тех мужчин, чье слово — последнее.

Но я видела, как Пашка затихает, когда во дворе кто-то выгуливает пса. Как он тайком гладит соседского кота. В конце концов, я сама в детстве мечтала о большом лохматом друге, а мне дарили только хомяков.

Игоря я уламывала полгода. Говорила про развитие ответственности, про пользу для психики, про то, что мальчику нужен друг. Он отмахивался, но в какой-то момент устал: «Делайте что хотите. Но чтоб я этим не занимался. Ни прогулок, ни кормежки».

На день рождения мы принесли в комнату Паши крошечный рыжий комок. Метис чихуахуа и шпица, маленький, ушастый. Пашка сначала замер, а потом разрыдался. Схватил щенка и шептал ему: «Бакс, Баксик, ты мой, ты настоящий». Я смотрела на них и думала, что все правильно сделала.

Первые две недели Пашка летал. Вставал в семь утра, сам мешал кашу, таскал Бакса на руках через лужи, потому что тот боялся выходить. Но Игорь словно только и ждал повода. Когда щенок скулил ночью, муж ворочался и шипел. Когда погрыз ножку стула, Игорь процедил сквозь зубы: «Еще одна выходка — и выкину».

Я убирала тапки на верхние полки, покупала игрушки и кости, но уследить за щенком невозможно.

В тот день я задержалась на работе. Открываю дверь — и сердце уходит в пятки. В прихожей — мои разорванные туфли, в зале — клочья обоев в углу и довольный Бакс, жующий пульт. Я быстро все прибрала, спрятала концы в воду. Но когда Игорь пришел, он первым делом глянул на свои новые кроссовки. Они стояли на видном месте, целехонькие. А потом он зашел в комнату и увидел драные обои.

– Это что? – спросил он грозно.

Я начала говорить про то, что купим обойный клей, что Пашка поможет заклеить.

На следующий день я вернулась домой раньше сына, Бакса не было. Я обшарила всю квартиру, выглянула на лестницу. Нет.

Я позвонила Игорю:

– Где Бакс?

– Уехал в лес, – он усмехнулся. – Я его выпустил возле СНТ, километров тридцать от города. Там дачи, может, кто подберет.

Меня затрясло. Я набрала такси. Сказала адрес садоводства, которое он назвал, и мы поехали. Водитель молча кивал, пока я сквозь слезы объясняла, что ищу щенка. Мы приехали, я бродила, звала: «Бакс, Бакс!», но слышала только ветер. Конечно, я его не нашла.

Когда вернулась домой, сын сразу подбежал ко мне:

– Где он, мам?

Я не смогла соврать. Пашка не закричал. Он подошел к отцу, который пил чай на кухне, и спросил:

– Ты его убил?

Игорь даже не повернулся:

– Отвез туда, где ему место. Мог бы спасибо сказать – вонять перестало.

Пашка тогда плюнул в кружку с его чаем. Игорь вскочил, замахнулся, но сын не отшатнулся. Так и стоял, глядя на него волчонком.

Сейчас Пашка разговаривает только со мной, и то шепотом. В школе сказали — замкнулся, не общается с ребятами, сидит один на переменах. Игорь делает вид, что ничего не случилось, но я вижу, как он бесится от этого бойкота.

А я не могу больше спать в одной постели с тем, кто способен выбросить живое существо, зная, что оно там не выживет. И не просто выбросить, а сделать больно сыну. Жить с чужим под одной крышей я больше не хочу.