Выплатила родителям каждый рубль, вложенный в образование неблагодарной и никчемной дочери

Мама родила меня в восемнадцать, и мое появление перечеркнуло все, что они с отцом планировали. Мое детство пахло пирогами и бабушкиными духами — именно она была моей гаванью, пока родители заканчивали институты. 

В свой дом, к родителям, я попала только к семи годам, когда мы переехали. Этот город встретил меня серыми стенами чужой школы и тишиной пустой квартиры. Отец, важный инженер, растворялся в командировках. Мать ночами пропадала в больнице, где работала. Моим ужином часто была холодная картошка, оставленная на плите. Вскоре врачи диагностировали эрозивный гастрит. С тех пор каждое мое «не хочу» встречало ледяное: «Я из-за твоих болезней с ног сбиваюсь». 

— После всего, что я вынесла! Никакой отдачи от тебя не вижу. Чтоб глаза мои тебя не видели! 

Пределом стал вечер, когда гости потребовали общее фото, а я, измученная учебой, отказалась спускаться. 

— Позорище! Немедленно встала и пошла! — ее крик раскалывал тишину. 

— Не стану сниматься. Уже поздно, — пробормотала я, чувствуя, как подступают слезы. 

Она бросилась ко мне, но отец встал между нами. Потом он холодно произнес, глядя куда-то мимо: 

— Жаль, не дано нам больше детей. На твоем месте должен был быть кто-то другой. 

Я научилась существовать в тишине. Меня называли «несообразительной дурой» и «эгоисткой». Все изменилось, когда им разрешили взять под опеку девочку-сироту, Леру. Мать неожиданно смягчилась, глядя, как та крушит посуду. 

— Ты-то у нас смирная была, — вдруг сказала она мне, убирая осколки. — Не слушала я тогда твоего отца. Теперь вот распутывай. 

— Куда тебе? Тебе бы конторку простую найти, да и там навряд ли удержишься. Способностей маловато. 

Я молчала. Копила силы, чтобы однажды сбежать. И мне удалось это. Вскоре встретилась с парнем, он сделал предложение. Свою свадьбу мы с Ильей хотели сделать скромной, но своими силами. Я взяла у родителей небольшую сумму, чтобы помочь Илье с банкетом. Это стало их главным козырем. Когда я отказалась в выходной везти их по магазинам и сидеть с Лерой, начался ад. 

— Ты в курсе, сколько на тебя потрачено? — начала мать. 

— Понимаю. Но у нас сейчас свои трудности, — осторожно сказала я. 

— Илья работает, у него завтра проект. 

— Проект? Важнее нас? Ты забыла, как мы с тобой по больницам мотались? — голос матери стал визгливым. 

— Вы мотались, потому что я часто болела от того, что одна была и голодала, — вырвалось у меня. 

— Неблагодарная тварь! Без нас ты бы в нищете сгинула! 

Илья, молчавший до этого, шагнул вперед: 

— Хватит! Я не позволю так с ней говорить. Мы — семья теперь. И мы будем жить так, как решим сами. 

— Да кто ты такой? — зарычал отец. — Ты в семью вошел, обязанности появились! 

— Ты не посмеешь! — прошипела мать. — Мы же все для тебя… 

— Вы для меня сделали достаточно, — тихо ответила я. — Я все помню. Каждое слово. Больше не хочу это слушать. 

Потом были звонки, угрозы, попытки давить через родственников. Мы выстояли. Я решила вернуть им каждый рубль, вложенный в мое образование. Мы с Ильей экономили на всем, откладывали. По ночам мучили кошмары, днем же накатывали приступы паники — так мое тело вспоминало годы унижений. Илья держал меня за руку и повторял: 

— Мы вместе, Аринка. Прорвемся. 

Через полтора года мы перечислили им крупную сумму, которую они насчитали с процентами «за моральный ущерб». В тот день я вдохнула полной грудью. В тишине нашего дома наконец не было эха их голосов. Они не торопились мириться — их обида была слишком велика.