Воспитательница ругала и пугала детей, и какое-то время это сходило ей с рук

Нужно прислушиваться к тому, что говорят дети. Лучше отдавать их в сад, когда они уже могут ясно объяснять, что с ними происходит

У меня две дочери. Со старшей, Лизой, нам повезло — её воспитательницей стала моя давняя знакомая. А вот младшая, Даша, попала к другой женщине. От неё всегда пахло табачным дымом. А еще в её голосе постоянно звучало раздражение.

Позже выяснилось, что эта воспитательница применяла силу к двум мальчикам из группы. У них были особенности развития, они плохо говорили. Она кричала, использовала грубые слова и пугала детей.

Все могло бы продолжаться дальше, если бы не одна перемена. В группу устроилась помощницей женщина, которую я знала. Именно она, не выдержав, все мне рассказала.

Та женщина при всех могла шлепнуть, дать подзатыльник. Сквернословие было для нее обычной речью. Ее крик раздавался в группе постоянно, а угрозы стали методом воспитания.

Моей Даше она как-то сказала:

— Еще раз придешь в этой кофте, я ее порву.

Девочка вернулась домой в слезах и все пересказала.

Узнав правду, я не стала медлить. Сначала пошла к самой воспитательнице. Она нагло все отрицала и хлопнула дверью передо мной. Ничего не изменилось.

Затем я отправилась к заведующей. Та лишь разводила руками:

— У нее огромный опыт. Дети сложные. Вы слишком мнительны.

Я начала задавать вопросы другим родителям и узнала страшное. Оказывается, эта женщина раньше работала в ясельной группе. Оттуда ее перевели после жалоб. Там была та же картина: крик, оскорбления, рукоприкладство.

Однажды произошло нечто, что поставило точку. Мы лепили из пластилина, и Даша, сосредоточенно раскатывая колбаску, вдруг сказала: «Мама, а я знаю, что такое мразь». Я остолбенела. «Что ты сказала? Где ты такое услышала?». Дочь не поднимала глаз, её пальчики сминали пластилин. «Это Марья Петровна так Сашу назвала. Потому что он суп пролил. Она сказала, что он мразь и обуза».

Я пыталась сохранить спокойный тон: «А что ты сделала, когда это услышала?». Даша наконец посмотрела на меня, и в её глазах был не детский, а какой-то затаившийся страх. «Я спряталась под стол. Чтобы она меня не увидела. Чтобы она так про меня не подумала».

Я писала в управление образования. Ответы были формальными. Пока я не отправила заявление в прокуратуру. Только тогда ситуация сдвинулась.

В итоге она сама написала заявление об уходе.

Можно ли назвать это победой? Лишь отчасти. Потому что сейчас она, как я узнала, работает в другом садике, через два района. Извлекла ли она урок? Сомневаюсь. Это, к сожалению, происходит во многих местах. Дети проводят в такой атмосфере целый день. Разве это можно назвать развитием и социализацией?

К выбору сада и конкретного человека нужно подходить очень вдумчиво. И всегда, всегда следить за настроением ребенка. Моя Даша стала бояться темноты, часто плакала по утрам, упрямо молчала о садике. А я списывала это на капризы и усталость. Этот случай со словом «мразь» стал для меня точкой невозврата. Я поняла, что мой ребенок не просто не хочет в сад — она там учится выживать, прячась под столом от чужой злобы.

Это только наша история. А сколько их еще, тихих и нераскрытых? Сотни. Тысячи. Просто потому, что дети не могут или боятся все рассказать.