– Ты позоришь мое имя, – твердил отец, когда не получал от меня нужного результата

Стоя на поминках, я ловила на себе сочувствующие взгляды совершенно незнакомых людей и чувствовала себя самозванкой. Коллеги отца, его бывшие студенты и соседи по даче говорили о нём такие вещи, что у меня в голове не укладывалось.

Мой папа, Виктор Семёнович, был архитектором, причём довольно известным в своей среде. Он проектировал здания, которые украшают центр нашего города, писал статьи о сохранении исторического наследия и коллекционировал редкие минералы. Для своих друзей он был щедрым, остроумным и невероятно обаятельным.

И вот теперь, когда его не стало, все эти люди подходили ко мне и с придыханием говорили:

– Анечка, вы должны знать, он вами так гордился! Он всем показывал фотографии ваших работ и говорил, что вы станете великим реставратором, что пойдете дальше него. Как же он вас любил!

Я вежливо кивала. Внутри боролись истерика и желание закричать: «Вы ничего не знаете!».

На самом деле мы почти не жили вместе. Мне было три года, когда он уехал в столицу делать карьеру, оставив нас с мамой в провинции. Мама работала медсестрой в две смены, чтобы я имела всё необходимое, а папа появлялся раз в два-три года – шумный, красивый, с дорогими подарками. Он устраивал мне экзамен по школьной программе, критиковал осанку и манеру одеваться, а потом снова исчезал.

Переломный момент наступил в старших классах. Папа решил, что мне пора соответствовать его фамилии. Он настоял, чтобы я поступала в архитектурный, и подключил все свои связи, чтобы меня взяли.

Начался ад. Каждые выходные я обязана была присылать ему свои чертежи и эссе. Телефонные звонки превратились в пытку. Он мог позвонить в одиннадцать вечера и начать разнос:

– Ты что, совсем бездарность? Я посмотрел твой последний эскиз. Это уровень ПТУ, а не престижного вуза! Ты хочешь, чтобы надо мной смеялись? Я всем говорю, что ты гениальна, а ты выдаешь такое убожество. Я не для того тебя продвигал, чтобы ты позорила мое имя!

Я рыдала в трубку, пыталась объяснить, что не сплю ночами, но ему было плевать. Ему нужен был не ребёнок, а проект, достойный экспонат для его коллекции, как один из тех отполированных камней на полке.

Самое паршивое, что при посторонних он превращался в другого человека. Когда я приезжала к нему на каникулы, и мы шли в ресторан с его друзьями, папа обнимал меня за плечи и с нежностью говорил: «Знакомьтесь, моя талантливая наследница. Скоро вы увидите её персональную выставку».

А дома, стоило двери закрыться, он холодно бросал: «Ты сегодня молчала как рыба, ни одной умной мысли не выдавила. В следующий раз изволь поддерживать беседу, если не хочешь выглядеть деревенщиной».

Я жила с чувством вечного провала. Я не была гениальной, я не хотела быть архитектором, но вынуждена была врать всем и в первую очередь самой себе, чтобы не гневить отца.

И вот сейчас я стояла в его огромной квартире с высокими потолками, смотрела на книжные шкафы и пыталась найти в себе хоть каплю горя. Но внутри была только усталость и пустота.

Люди вокруг восхищались «прекрасным отцом», а я вспоминала, как однажды принесла ему свою первую ручную работу – скромный макет парка, и он швырнул его в мусорное ведро со словами: «Мне нужен шедевр, а не сопли».

Тяжелее всего было осознавать, что я сама поверила в этот миф. Я боялась признаться даже маме, что не чувствую благодарности за «крышу над головой», которую он мне оставил.

Неделю назад я просто сидела на кухне и смотрела в одну точку. Взгляд упал на старую керамическую кружку, которую я расписывала ещё в детстве. Корявые ромашки, смешное солнце. Я помню, как мама радовалась этому подарку так, словно я подарила ей дворец.

И тут меня словно отпустило. Я вдруг четко поняла, что больше не обязана тащить этот груз. Его друзьям не обязательно знать правду. Я могу просто вежливо их выслушать, продать эту квартиру и купить себе мастерскую на другом конце города, где не будет ни одной его фотографии на стене.

Я поняла, что больше никогда и ни перед кем не стану оправдываться за то, что у меня недостаточно острый карандаш или слабое воображение. Я разрешила себе быть посредственностью – и от этого стало невероятно легко впервые за много лет.