Свекровь поселилась у нас, получив долю в унаследованной от сына квартире, и начала трепать нервы

Я сидела на кухне и тупо смотрела на разбитую сахарницу. Осколки хрустели под тапками, а в ушах звенело от недавнего крика. Нет, это не Кирилл разбил, это я сама швырнула ее об пол, когда Римма Борисовна в очередной раз завела свою пластинку про "неправильную уху".

– Ты рыбу переварила, Алёна. Олег мой никогда такую бурду не ел. Я его с детства приучала к наваристой, а ты что подала?

Кир поднял голову от тарелки и очень спокойно, даже как-то слишком по-взрослому, отодвинул уху в сторону.

– А папа ел и хвалил, между прочим.

– Мало ли что он там хвалил из вежливости! – взвилась бабка. – Мужчина должен матери правду говорить, а не этой...

Кирилл встал. Я увидела, как он побелел.

– Мам, я в комнату. Есть в такой компании не могу.

Он ушел, и тут меня прорвало. Сахарница полетела в стену сама собой.

– Совсем распустила парня! – Римма Борисовна охнула. – Он же хамит родной бабушке! Олежек бы тебя за такое воспитание по головке не погладил.

– Олежек, – закричала я, – был бы в ужасе от того, что вы тут устроили.

И это была чистая правда. Пока муж был жив, его мать объявлялась у нас раз в полгода, не чаще. Ей было некогда: то подруги, то театры, то санатории по профсоюзной линии. А после аварии на трассе она вдруг вспомнила, что у сына осталась двухкомнатная квартира в хорошем районе.

Про наследство я узнала, когда она уже подала документы нотариусу. Шестая часть жилплощади – ее по закону. Олег завещания не оставил, кому в тридцать шесть думать о таком?

Я тогда предлагала ей деньги. Могла бы взять кредит и выкупить ее долю. Римма Борисовна только фыркнула.

– Мне на старости лет по съемным углам мыкаться? Нет уж, дорогая. Я здесь буду жить.

И ведь поселилась. Свою квартиру отписала дочери. Заняла комнату Кирилла, а парня мы переселили в нашу с Олегом бывшую спальню. Мне достался диван в гостиной, мимо которого она проходила по двадцать на дню, заглядывая в тарелку и проверяя, не смотрю ли я "всякую чушь" по телефону.

Спустя полгода у меня начали дрожать руки. Серьезно. Я шла с работы и чувствовала, как подкашиваются ноги при одной мысли, что сейчас открою дверь и услышу: "Алёна, а почему у нас опять котлеты без подливы?".

Последней каплей стал сыр. Я купила кусок дорогого пармезана на праздничный ужин – у Кирилла была победа на олимпиаде. Спрятала в дальний угол, за кастрюли. Вернулась с работы – сыра нет. Римма Борисовна сделала из него бутерброды для своих приятельниц, которые заходили "на чай".

– А что ты прячешь еду в собственном доме? – искренне удивилась она. – У нас семья, все общее.

В тот вечер я позвонила Михаилу, старому приятелю Олега. Он работал риелтором и славился умением разруливать любые запутанные истории с недвижимостью.

– Алён, тут вариант один, – сказал Миша, выслушав мои сбивчивые объяснения в кафе. – Ты продаешь квартиру целиком. Она как собственник доли имеет право преимущественной покупки, но вряд ли у нее есть средства. А на вырученные деньги берешь себе скромную квартиру, а ей отдаешь ее долю деньгами.

– Она не согласится съезжать.

– А ты предложи не съезжать, а переехать в дом рядом с ее подругами. Пусть снимает однушку. Скажи, что ей будет спокойнее, никто над душой стоять не будет. И доплату символическую пообещай – на первое время.

Я думала, Римма Борисовна упрется. Но когда Миша показал ей вариант в соседнем дворе, с балконом и новой плитой, глаза у свекрови загорелись. Она тут же принялась звонить подругам и хвастаться, что уезжает от нерадивой невестки.

Через три месяца мы с Кириллом обустраивались в нашей новой небольшой двушке.

– Мам, – сказал сын, разбирая коробки, – а знаешь, что самое приятное?

– Что?

– Что замок на мою дверь можно не вешать.

Я рассмеялась, на душе стало спокойней и легче.