Подруга нашла себе какого-то непризнанного гения и полностью изменила жизнь, а я не знаю, как ей помочь

В нашей студенческой компании Лера всегда была самой яркой. Умница, красавица, с красным дипломом искусствоведа и совершенно реальными перспективами. Её научный руководитель буквально умолял её идти в аспирантуру, говорил, что у неё редкое чутьё и аналитический склад ума.

Мы все были уверены, что через пару лет увидим её статьи в серьёзных журналах, а потом, возможно, и собственную выставку как куратора. Она мечтала работать с молодыми художниками, искала таланты и буквально горела этим.

А потом на одной из вечеринок Лера привела его. Высокий, неопрятный мужчина за пятьдесят, с сальными волосами и манерами провинциального мэтра. Он называл себя скульптором, хотя я, честно говоря, видела только пару его работ в соцсетях — нечто металлическое и агрессивное.

Он постоянно рассуждал о «великом искусстве» и о том, что современный мир не способен его оценить. Лера смотрела на него снизу вверх с абсолютным обожанием, и это было дико. Она, с её тонким вкусом, вдруг поверила, что этот самоуверенный тип и есть непонятый гений.

Скоро выяснилось, что он женат, и дома его ждут двое сыновей-подростков. Жена, прознав про роман, быстро выставила его вещи за дверь. Лера тогда сияла — наконец-то он будет только её. Они переехали в его мастерскую на окраине города, в старый заводской корпус без нормального отопления.

Дальше всё покатилось по наклонной. Лера уволилась из выставочного зала, потому что «гению» требовался помощник. Она стала его пресс-секретарём, бухгалтером, уборщицей и разнорабочим в одном лице. Своих денег у неё не осталось совсем — все заказы на скульптуры оформлялись на него, он распоряжался бюджетом единолично.

Лера рассказывала мне по телефону, что они взяли крупный проект для городского парка, но гонорар ушёл на новые инструменты и материалы для него.

Когда родилась дочка, я надеялась, что Лера одумается. Но стало только хуже. Ребёнок рос в промозглой мастерской среди железок. Лерина квартира в центре пустовала — её спутник говорил, что сдавать жильё чужим людям ниже их достоинства, а переезжать туда самим нельзя: там нет места для творчества.

Свою машину Лера продала, деньги, разумеется, тоже ушли в семейный бюджет, то есть ему на очередную «гениальную» инсталляцию.

Пару месяцев назад Лера практически исчезла. Её номер перестал отвечать. Одна наша общая знакомая случайно встретила этого скульптора в супермаркете и спросила, что случилось.

Он, не моргнув глазом, ответил, что Лера уронила смартфон в ведро с краской и покупать новый пока не на что, а у него и своего телефона достаточно для деловых звонков. И даже если ей нужно к врачу записать ребёнка, она может попросить трубку у него. На мой взгляд, это уже не просто экономия, а сознательная изоляция.

Я видела Леру месяц назад, когда специально приехала к мастерской без предупреждения. Она открыла дверь, и я поразилась. Осунувшаяся, , с испачканными руками. Внутри стоял запах растворителя. Она улыбалась, говорила, как интересно они живут, а сама постоянно косилась на дверь — не вошёл бы он.

Я заметила у неё на руке свежий синяк, но она сказала, что просто неудачно задела металлическую конструкцию. Мне показалось, что даже дыхание у неё стало каким-то поверхностным, словно она боится занимать собой слишком много места в собственной жизни.

Она ничего не просила и ни на что не жаловалась. Говорила только о его таланте и о том, что скоро их наконец признают. А я сидела и думала, что передо мной человек, который когда-то спорил с профессорами о философии искусства, а теперь вздрагивает от звука шагов в коридоре.

У меня нет понимания, могу ли я что-то сделать. Если просто купить ей телефон, он его, скорее всего, конфискует или разобьёт. Если попытаться говорить прямо — она закроется окончательно. Иногда мне кажется, что я предаю нашу дружбу тем, что просто наблюдаю за этим растянувшимся на годы крушением. Но как помогать взрослому человеку, который свою клетку искренне считает пьедесталом, я не знаю.