Оставила сына бывшему мужу, чтобы прийти в себя, потому что уже не могла переносить его плач

В ту субботу я проснулась с мыслью, что больше не могу. Не в том смысле, в каком говорят уставшие подруги, закатывая глаза к потолку. А в том самом, физическом – когда даже поднять руку, чтобы поправить подушку, кажется подвигом.

Сын за стенкой уже начинал свою обычную утреннюю песню – не плач, а какое-то бесконечное, выматывающее душу хныканье. Ему почти три, а спокойных минут за всё это время я могла бы пересчитать по пальцам одной руки. Врачи только кивали: «Нервная система незрелая, подрастёт». Но я не была уверена, что сама доживу до этого «подрастёт».

Пока Игорь, мой уже бывший муж, жил с комфортом, я сходила с ума. Без злости, без истерики я собрала детские вещи в большую хозяйственную сумку. Как будто собирала не ребёнка, а посылку. Посадила Ваню в машину, он тут же затих от неожиданности – он редко выезжал куда-то, кроме поликлиники.

Через сорок минут мы стояли у двери Игоря. Он открыл заспанный, в мятых штанах, и сначала даже не понял, что происходит.

– Ты чего? – спросил он, глядя на сумку.

– Я заехала по дороге. Вещи его тут. Документы в кармане. Адрес поликлиники и карточку я оставила сверху. – Поставила сумку ему под ноги.

– Погоди. Ты куда это? А Ванька?

– Побудет с тобой. Мне нужно в себя прийти.

– Да ты совсем уже! Я с ним не умею. У меня работа с понедельника, – зачастил он, делая шаг назад, будто от сумки могла исходить зараза.

Я присела перед сыном, поправила ему шапку. Ваня смотрел то на меня, то на папу огромными серыми глазами, нижняя губа подрагивала.

– Справишься. Алименты буду перечислять, как договаривались в суде, только наоборот.

Я быстро вышла. Игорь кричал что-то вслед про полицию и про то, что я ненормальная. Но дверь закрылась. И главное – Ваня не заплакал. Может, растерялся.

Дома у родителей, куда я приехала, было тихо. Так тихо, что звон в ушах стоял еще пару дней. Мама налила чай и спросила только: «Насовсем?». Я кивнула. Она не ругала. За эти годы она видела, как я превращаюсь из студентки-хохотушки в высушенную тень.

На работу я вышла уже через пять дней. Складской учёт – цифры, накладные, тишина офиса. Рай. Игорь названивал постоянно. Сначала угрожал. Потом просил. Потом просто молчал в трубку, и было слышно, как в квартире разносится знакомый мне до дрожи требовательный крик. В один из вечеров он приехал сам.

– Я нанял няню, – сказал он прямо на пороге, не проходя в квартиру. Выглядел он так, будто не спал лет пять. – Вера, я не знаю, что делать. Он не ест нормально, орёт на эту няню, она уже грозится уйти.

– Мне очень жаль, это твои трудности, Игорь, – ответила я.

– Это жестоко. Ты его родила.

– А ты клялся, что мы справимся вместе. А в итоге я два года таскала его на себе одна, пока ты искал себя в новой жизни.

Через месяц мы встретились на нейтральной территории – в кафе у парка. Я с трудом узнала Ваню. Он повзрослел, что ли. Он ковырял ложкой пирожное и искоса поглядывал на меня. Потом спросил тихо: «Ты больше не придёшь?».

Я не нашлась что ответить. Потому что «приходить» как раньше – в ту квартиру, где всё пропитано моей усталостью, – я точно не могла.

– Я буду звонить тебе по вечерам, – сказала я вместо прощания. – И по выходным забирать в парк, как сегодня. Если захочешь.

Игорь сидел напротив, опустив плечи, и не спорил. Теперь он знал цену каждому моему слову, сказанному в пустоту два года назад.

Вечером я возвращалась к себе, и в ушах не было ничьих криков. Только ровный шум трамвая и собственное, какое-то новое дыхание. Я не знала, правильным ли было моё решение с точки зрения высшей справедливости. Но я знала точно: я осталась жива. И это пока что единственное, что я могу дать своему сыну – живую мать, которая приезжает только на выходные. И он это, кажется, постепенно начал понимать без лишних истерик.