Мама перестала со мной общаться после родов, потому что ей не дали выбрать имя для внучки

Моя мама вышла из декрета, когда мне едва стукнуло десять месяцев. Место в яслях тогда не досталось, поэтому меня перебросили на попечение троюродной тети, маминой дальней родственницы. Смешно, но острой нужды в деньгах у семьи не было: папа занимал хорошую должность, а бабушка с дедом постоянно таскали нам сумки со своей дачи.

Уже став постарше, я как-то решилась спросить напрямую, почему она так торопилась в офис, хотя могла спокойно провести со мной еще хотя бы год. Мама очень буднично ответила, что больше не могла выносить мой бесконечный ор и у нее начиналась жуткая мигрень от замкнутого пространства.

Все детство я чувствовала себя папиной дочкой. Именно он проверял уроки, учил кататься на велике и заклеивал разбитые коленки. Мать жила словно за прозрачной перегородкой: не била, не орала, но могла сутками разговаривать сквозь зубы, показывая всем видом, как сильно я ее утомляю.

Когда мне исполнилось двадцать, ее будто подменили. Она вдруг обнаружила, что я уже взрослая, и зациклилась на продолжении рода. Любого моего кавалера она встречала так, словно он последний герой-осеменитель на планете. Мне было жутко стыдно за этот плотоядный взгляд, и со временем я просто перестала рассказывать ей о личной жизни.

Замуж я вышла, конечно же, по великой любви, но мать восприняла свадьбу как зеленый свет для атаки на тему наследников. Три года она трепала нервы и мне, и мужу.

Мы с супругом планировали беременность осознанно. Когда родилась дочка, я первым делом написала мужу, а утром позвонила родителям. Мать не взяла трубку. Она демонстративно обиделась на то, что мы не назвали девочку в честь нее, хотя этот вариант даже не обсуждался. По ее логике, она ждала этого мгновения, значит, именно ей полагалось право выбрать имя.

Прошло четыре месяца. Папа души во внучке не чает и приезжает к нам при любой возможности, таская пакеты с пюре и игрушками. А мама принципиально не появляется, хотя живет в двадцати минутах ходьбы. Она все еще дуется и ждет, что я на коленях приползу каяться. Это противостояние выматывает, но я слишком устала быть вечно виноватой.