Мама не смогла найти себе подходящего мужчину и теперь просит, чтобы я была рядом и не оставляла ее одну

В том году не стало папы. Мама всю жизнь прожила с человеком, который особо ни во что не вникал. Папа был добрым, но совершенно отстраненным от быта.

Зарабатывал мало, инициативы не проявлял, а после пятидесяти вообще лег на диван с книжками и телевизором, предоставив маме самой тащить и дом, и сад. Когда его не стало, в доме мало что изменилось по хозяйству — разве что готовить стала поменьше.

Через полгода траура мама словно заново на свет родилась. Начала краситься ярче, записалась в бассейн, купила себе смартфон, о котором раньше и слышать не хотела. Я искренне радовалась — наконец-то поживет для себя. Но внутри у нее сидел червячок: сорок лет при ком-то, пусть даже при пассивном муже, давали о себе знать. Ей было тоскливо просыпаться в пустой постели и никому не наливать чай по утрам.

В нашем крохотном городке на юге, где все друг друга знают, мама быстро стала заметной фигурой. У нее свой дом с персиковым садом, машина, стабильная пенсия. Кавалеры нарисовались почти сразу.

Первый, дядя Толя, работал сторожем на лодочной станции, был веселым и обходительным, но прикладывался к бутылке по выходным так, что терял человеческий облик. Второй, Семен Маркович, интеллигентный и подтянутый, бывший учитель физики, категорически заявлял, что к женщине не переедет и совместного хозяйства не хочет — только встречи по субботам в кафе. Третий вообще предложил маме самой его содержать. Я только вздыхала.

А потом мама открыла для себя приложение для знакомств. Установила, зарегистрировалась, и началось. Целыми вечерами сидела с телефоном, улыбалась, хихикала. Как подросток.

Однажды сообщила: “Я встретила его”. Мужчина из соседней области, ровесник, тоже вдовец. По переписке выходил человеком заботливым, с чувством юмора, присылал фото из мастерской, где возился с мотоциклом, рассказывал, как готовит домашнюю лапшу, как скучает по женскому плечу.

Мама строила планы: переедет, наладит отопление в доме, будем вместе ездить на море по выходным, за грибами в лесополосу, он даже пообещал научить водить ее машину.

Я слушала и осторожно пыталась остудить ее энтузиазм. Говорила, что хорошо бы сначала просто пожить, присмотреться, не бросаться в омут с головой. Мама обижалась: “Ты не понимаешь, я знаю людей. Он особенный”.

Через месяц переписки и ежевечерних телефонных разговоров он приехал к нам с ночевкой. Я специально пошла вечером к подруге, чтобы не смущать, оставила им ужин. Вернулась затемно. Мама сидела на кухне одна и курила, хотя бросила.

Оказалось, человек на фотографиях снят удачно, в определенном ракурсе. В реальности лицо его пересекал глубокий старый шрам от виска до подбородка. Это было последствием давней аварии. И говорил он совсем не так, как в трубке — грубо, резко, перебивал.

За ужином успел сделать маме замечание за прическу и заявить, что в доме надо сделать перестановку. Мама вежливо попросила его уехать, и он уехал. Без скандала, но с обидой. А мама осталась — снова в пустоте.

Теперь каждый вечер я слышу одно и то же: “Я больше никого не найду”, “Я никому не нужна”, “Лучше бы я вовсе не начинала искать”. Мои попытки переключить ее внимание вызывают только раздражение.

Предлагала пойти к психологу — машет рукой. Предлагала перебраться ко мне в город на пару месяцев, развеяться — говорит, что в квартире ей душно и на девятый этаж она не захочет подниматься, даже когда лифт исправен. Сын мой, ее внук, тоже стал избегать долгих разговоров — бабушка снова жалуется, а подростку нужна легкость, а не ежедневное погружение в тоску.

Я держалась долго. Выслушивала каждый вечер, пыталась шутить, отвлекать, скидывала смешные ролики. Теперь чувствую себя выжатой до дна. Работа требует внимания, сын в выпускном классе переживает из-за экзаменов, у самой давление скачет.

А мама как будто не видит ничего вокруг. Ей важно, чтобы кто-то сидел рядом и вместе с ней оплакивал несбывшееся. Я уже не могу. Только прихожу, молча наливаю чай, слушаю и киваю, а внутри — холод. И от этого холода становится страшно. Кажется, я теряю способность сочувствовать самому родному человеку, и это съедает меня сильнее любых других переживаний.