Мама настраивает детей против моей бывшей жены, когда они приезжают ее проведать – любые уговоры бесполезны

В воскресенье вечером я забрал Лену и Пашу от своих родителей. Сын устроился позади и все время молчал, уткнувшись лбом в стекло. Дочка тихо хлюпала, вытирая слезы ладонью.

– Лена, в чем дело? – спросил я, бросая взгляд в зеркало.

Девочка ничего не сказала, только всхлипнула. Паша взглянул на сестру, а потом снова отвернулся.

– Ну что у вас случилось? Скажите же.

Ответом была тишина. Я вздохнул, убавил громкость радио. Они не проронили ни слова до самой двери Марины.

Когда мы подъехали, Лена первой выпрыгнула из авто и помчалась к подъезду. Сын пошел за ней, не обернувшись. Я нагнал их у входа. Дверь уже была открыта, жена стояла на пороге.

Дочь бросилась к матери и громко расплакалась. Марина обняла ее, гладила по волосам. Ее взгляд, обращенный ко мне, был холодным и твердым.

– Что теперь? – спросила она.

– Не представляю. Ехали молча.

Марина наклонилась к дочери. 

– Малышка, объясни, что произошло?

– Баба Нина говорила, что ты злая. Что ты папу бросила и он теперь живет один из-за тебя.

У меня внутри все оборвалось. Жена медленно выпрямилась.

– Подожди здесь, – произнесла она сдержанно.

Она увела ребят внутрь и вышла в подъезд, прикрыв за собой дверь.

Марина заявила, что устала от этой ситуации, и поставила жесткий ультиматум: либо дети больше не ездят к моим родителям, либо она обратится в суд, чтобы ограничить мои встречи с ними. У нее были доказательства – слова воспитателя и школьного психолога. Я пытался возражать, говоря, что мать просто волнуется, но Марина была непреклонна. Она дала мне неделю на размышление и закрыла дверь.

В следующий раз я поехал к родителям один, без детей. Мама, открыв дверь и не увидев внуков, нахмурилась. На кухне за чаем я объяснил, что ее слова ранят детей, что Лена плачет, а Паша напрягается. Она отмахивалась, настаивая, что просто открывает им глаза на правду. Ее голос становился все громче и острее. Она кричала, что Марина все разрушила, что я живу в конуре, и все из-за нее.

Тогда я встал и произнес самое тяжелое:

– Мам, я больше не могу разрываться между вами и детьми. Я выбираю их.

Наступила оглушительная тишина. Потом ее голос задрожал от неверия и обиды:

– Я тебя родила! Отдала тебе все!

– Я помню. И благодарен. Но я не позволю вредить Лене и Паше, – ответил я и взял куртку.

Отец попытался остановить меня, уговаривая обсудить все спокойно, но я был тверд. Ее крики летели мне вслед, пока я спускался по лестнице.

Я поехал. Остановился за углом, опустил голову на руки. Дышал, пытаясь успокоиться. Звонок от мамы. Я сбросил. Потом еще звонок. И еще. Написал: «Когда будешь готова извиниться перед Мариной и дать слово не обсуждать ее с детьми – позвони. До того – нет».

Прошли недели. Мама писала сердитые, потом обиженные сообщения. Я не отвечал. Дети постепенно успокоились. Лена стала спать без слез, Паша чаще смеялся. Как-то раз Марина тихо сказала: «Спасибо. Я понимаю, как тебе было нелегко». Я просто кивнул.