– Какая очередь? У нас новорожденный, – возмутилась бабушка в поликлинике

Детское отделение поликлиники пахло старым линолеумом и дезинфекцией. Я сидела на жесткой скамейке, держа на коленях сонного Артемку. Моему сыну было три года, и мы ждали приема уже сорок минут. Вокруг гудел знакомый муравейник: малыши ползали по коврику, дошкольники тихо смотрели мультики на телефонах, а в углу подросток в наушниках демонстративно отворачивался от всей этой суеты. Воздух был спертый.

Дежурный «родительский патруль» в лице двух бдительных мам уже успел отчитать одну женщину, которая просто хотела спросить о справке. Правила здесь устанавливали мы, уставшие и терпеливые. Все знали порядок: сначала запись, потом живая очередь для повторных, а грудничков — без очереди, но по совести.

Дверь открылась, и зашла молодая женщина с младенцем на руках. Ей было лет двадцать пять, ребенок, судя по виду, месяцев шесть. Очередь насторожилась, но, услышав, что у нее талон на текущее время, все успокоились. Она села рядом со мной, и мы даже перекинулись парой слов о прививках.

Минут через десять в коридоре появилась новая пара: мама с совсем крошечным свертком и энергичная пожилая женщина, явно бабушка. Малышу было от силы месяц. Бабушка окинула нас быстрым оценивающим взглядом и громко заявила:

– Нам сейчас к врачу. У нас новорожденный, мы без очереди.

Одна из дежурных мам тут же мягко объяснила:

– Вы встаньте, пожалуйста, за той молодой женщиной. Она тоже с грудничком и по записи. А потом уже вы.

– Какая очередь? – вспыхнула бабушка. – Вы что, не видите? Ребенка кормить пора! Он плакать будет!

– Всех пора кормить, – сухо отозвалась другая мама, качая на руках свою дочку. – Мы здесь с утра. Ждем.

– Бессердечные вы! – голос бабушки зазвенел, прорезая гул коридора. – Совести у людей нет! Ребенок страдает!

Как по сигналу, ее маленький внук, до этого мирно спавший, сморщился и издал первый тонкий всхлип. Его почти сразу поддержал шестимесячный малыш той первой женщины, испугавшийся резких звуков. За ними, цепной реакцией, захныкали несколько ясельных детей, включая моего Артема. Коридор наполнился пронзительным многоголосым плачем.

– Успокойте сначала свою бабушку, тогда и ребенок замолчит! – не выдержала мамочка из очереди.

– Да как вы разговариваете! – буквально взвыла пожилая женщина.

– Тише, вы же в больнице! – попыталась вставить слово мама месячного малыша, но ее голос заглушил общий гам.

Выглянула медсестра с бумагами в руках. Она попыталась что-то сказать, но, увидев разгар баталии, просто покачала головой и с силой закрыла дверь.

А плач не утихал. Месячный малыш зашелся в настоящей истерике. Его мама безуспешно пыталась укачать его, ходя по узкому пространству. Бабушка же стояла, как монумент несправедливости, бросая на всех гневные взгляды. Сидящая рядом со мной мамочка, не скрывая раздражения, закрыла ладонью ухо своей дочери. Я чувствовала, как у меня начинает пульсировать висок

И тут дверь распахнулась полностью. На пороге появилась мать с семилетним мальчиком, закончившая прием. Прежде чем медсестра успела что-то сказать, хор уставших голосов, почти моля, выдохнул:

– Пускайте их уже, пожалуйста!

– Да идите быстрее!

– Мы вас пропускаем!

Бабушка, моментально сменив гнев на торжество и величественно направилась к кабинету. Ее невестка или дочь, прижимая кричащий сверток, робко последовала за ней, бормоча что-то вроде «извините» под хмурое молчание очереди.

Дверь закрылась. Шумовая волна схлынула. Шестимесячный малыш быстро успокоился на груди матери. Мой Артемка, вытер слезы и потянулся к машинке в кармане. Коридор погрузился в привычную, утомленную тишину, изредка прерываемую всхлипыванием или скучающим шепотом. Мы снова стали просто мамами в очереди, где каждый ждет своего часа, своей порции внимания и надеется, что за этой дверью ему скажут, что его ребенок здоров. Бабушка же осталась за той дверью — проблемой доктора, а не нашей. И на какое-то время воцарилось спокойствие.