– Иди отсюда! – прогоняла я подругу, которая была мне самым близким человеком в жизни

Мы стали близки с Алиной на первом курсе. Нас даже прозвали «Сиамскими близнецами» — куда одна, туда и другая. Мы были будто два контрастных оттенка в одном рисунке, приковывающем взгляд.

Если звали Алину, автоматически ждали и меня. И наоборот. Никто не спрашивал, что связывает таких непохожих девушек.

Алина выросла в съемной квартире с матерью-бухгалтером, вечно засиживавшейся на работе. Девчонка рано научилась самостоятельности, сама готовила, сама училась. А у меня был полный дом: родители, вечно занятые своим делом, старший брат. Но почему-то именно в пустой квартире Алины мне было уютнее всего.

— Я чувствую, мы теперь навек, — сказала я ей как-то, когда мы пили чай на ее кухне. — Раньше не верила, что так бывает.

Алина в ответ просто улыбнулась, но по ее глазам я поняла: для нее это тоже всё. Она никогда не говорила высоких слов, но всегда делилась последним бутербродом, хотя чаще последним бутербродом делилась я.

Когда она выходила замуж за Сергея, я устроила сцену.

— Он тебя заберет! У тебя не останется времени на себя. И на меня — тем более.

В глубине души я надеялась, что она одумается. Но свадьба состоялась. Алина лишь крепче обняла меня тогда и прошептала: «Ничего не изменится». Я ей не поверила.

Изменилось всё. Я металась между курсами кройки и шитья и работой в сотовом салоне, бросала то и другое. Родители развелись, брат уехал. Мир шатался.

А у Алины всё было прочно: муж, потом дети, карьера. Она не летела, а медленно, упорно карабкалась вверх. И, как и обещала, тащила за собой меня. Подкидывала то вакансию, то билеты на концерт.

— Правильно, что порвала с тем художником, — говорила она, когда я, рыдая, приезжала к ней после очередного разрыва. — Он эгоист.

А через неделю, если я мирилась, она так же искренне добавляла:

— Рада, что нашли общий язык. Он, в сущности, неплохой парень.

И несла мне суп в контейнерах, потому что в состоянии влюбленности я забывала есть.

С годами во мне начало копиться раздражение. Не из-за ее успеха, а из-за ее прочности, недоступности. Она будто была высечена из гранита. Я знала, что однажды, в подпитии, нашептала ее мужу гадостей на кухне. Знало об этом и она. Но Алина не произнесла ни слова. Ни упрека, ни вопроса. Она просто в следующий раз налила мне чаю и перевела разговор на книги.

Ее забота стала меня душить. Эти вечные контейнеры с едой, советы, сказанные тихим голосом. Я ждала срыва, ждала, когда ее терпение лопнет, и я увижу в ее глазах ту же усталость и раздражение, что копила сама. Но этого не происходило.

— Хватит уже опекать меня! — крикнула я как-то, когда она привезла мне лекарства от гриппа. — Тебе что, больше некому посвятить свою праведность? Иди к своей идеальной семье!

Она не ушла. Поставила чайник.

— Я пойду, если ты действительно этого хочешь. Но мне кажется, тебе просто одиноко. И накричать нужно было.

Я разрыдалась. От злости, от беспомощности, от понимания, что она, как всегда, права. Она обняла меня, а я, как двадцать лет назад, спрятала лицо в ее плече. Мы сидели так молча. Вражда моя была бутафорской, картонной. А ее упрямая доброта — единственной реальной и прочной вещью в моем потертом мире. И сдаться ей было не поражением, а облегчением.