Хочу отправить падчерицу к бабушке из-за того, что она издевается над моей дочерью, а муж категорически против

Моей дочке Кате четырнадцать. Год назад мы с мужем Сергеем взяли к себе его дочь от первого брака, шестнадцатилетнюю Дашу. Её мама скоропостижно умерла, и выбирать не приходилось. Я понимала — ребёнка просто раздавило горем. Старалась быть мягкой, не лезла с объятиями, давала привыкнуть. Первые недели Даша молчала, сидела в своей комнате, и мне казалось, что мы справимся.

Первые звоночки не заставили себя ждать. Катя собиралась в школу и не нашла новенький рюкзак — он оказался залит кефиром на дне мусорного ведра. Потом с Катиной страницы в соцсетях исчезли все сохранённые фотографии, а вместо них появились чужие, неприятные картинки. Даша пожимала плечами: «Я ничего не трогала». Затем пропали карманные деньги, которые Катя копила на беспроводные наушники. Я списывала всё на подростковую ревность и трудный возраст.

А потом стало по-настоящему страшно. Однажды вечером Катя пришла из школы расстроенная, заперлась в ванной и не выходила час. Оказалось, кто-то создал фейковый аккаунт с её именем и фотографией и начал писать одноклассникам гадости. Якобы Катя распускала сплетни про девочек, оскорбляла учителей, а парням признавалась в любви пошлыми фразами.

Классная руководительница разбиралась несколько дней, подняли переписку, вышли на адрес электронной почты. Он вёл в нашу квартиру. Даша, не моргнув глазом, сказала отцу: «Это была шутка, я просто хотела её немножко разыграть».

После этого Катя перестала есть. Она просто сидела на кровати, обхватив колени, и повторяла, что не вернётся в школу. У неё началась бессонница, она вздрагивала от каждого звука. Я записала её к психологу, но улучшения шли медленно.

А Даша словно почувствовала слабину — начала методично дожимать. То выльет флакон моих духов на Катину постель и скажет: «Не знаю, кошка, наверное». То обрежет провод от лампы в Катиной комнате, пока та была в ванной. Всё подавалось с невинным лицом, а муж на каждое моё возмущение отвечал одно: «Она потеряла мать. Ты должна быть терпимее».

Последней каплей стал случай с итоговым проектом по биологии. Катя делала его две недели — презентация, распечатки, гербарий. Накануне сдачи Даша вылила на папку с материалами полбутылки сладкой газировки и оставила сохнуть.

Утром мы увидели липкое месиво. Катя впервые за долгое время закричала. Не истерично, а как-то страшно, глухо: «Мам, или она уезжает, или я. Я больше не могу здесь жить, я готова перебраться к тёте в другой город».

Я поняла, что мы уже не говорим о ревности. Это планомерное уничтожение. Да, Даша потеряла маму, и это невыносимо больно. Но моя дочь не обязана годами платить за чужую беду своим здоровьем.

Я дождалась Сергея с работы и сказала спокойно: «Даша завтра поедет к твоей маме. Там тихо, спокойно, бабушка давно зовёт её на лето. Ей нужна смена обстановки, а Кате — возможность дышать. Поживёт месяц-два, а дальше будем решать с психологом». Я намеренно избегала слова «выгоняю». Я предлагала вариант.

Сергей побелел. Он встал между мной и дверью в комнату Даши и процедил: «Ты не имеешь права. Она сирота, у неё никого, кроме меня. Если моя дочь уедет, я ухожу следом. Твоя Катя просто истеричка, которая не умеет делиться вниманием». Он так и сказал — «истеричка». Про девочку, которая боится заходить в собственную спальню.

Я не стала кричать. Просто посмотрела на него и поняла, что он свою дочь не видит. Он видит только ту маленькую Дашу, которую качал на руках десять лет назад. А я тоже имею право защищать своего ребёнка.

На часах почти полночь. В коридоре стоит собранная сумка с Дашиными вещами — я приготовила её сама, сложила аккуратно. Сергей закрылся в гостиной и не разговаривает. Я не знаю, переступит он порог нашего дома завтра или действительно уйдёт навсегда. Я люблю его, но цена за сохранение брака оказалась слишком высокой — душевное равновесие моей дочери.

Завтра утром я вызову такси до вокзала. И дальше будь что будет.