– Дворняжки тоже бывают хорошими, но породу это не меняет, – говорила за спиной моя свекровь, а потом пришла просить о помощи

Я держала в руках букет ромашек. Встретила меня женщина с прямой спиной – моя будущая свекровь.

Маргарита Львовна окинула меня цепким взглядом, задержалась на моих балетках и слегка скривилась.

– А, это вы. – Она взяла цветы кончиками пальцев. – Дима говорил, вы работаете с детьми?

– Да, я няня, – улыбнулась я.

Маргарита Львовна не улыбнулась в ответ. Она лишь коротко кивнула и ушла ставить цветы в воду, оставив меня в прихожей с ощущением, что я провалила собеседование. Просто она с самого первого дня решила, что я ей не ровня.

Я никогда не стеснялась своей работы. В свои двадцать семь я успела вырастить троих чужих детей, научить их завязывать шнурки, не бояться темноты и говорить «спасибо». Я знала, как за пять минут успокоить двухлетнего капризулю и как уговорить шестилетку съесть брокколи. Это был мой талант.

Дима появился случайно – в лифте торгового центра, где я пыталась поймать сбежавшего воспитанника. Он подхватил мальчишку за капюшон и засмеялся. У него были смешные ямочки на щеках и абсолютно спокойные глаза.

Мы начали встречаться. Я быстро поняла, что за его мягкостью скрывается привычка молчать, когда мать начинает свои речи.

– Дима, она же просто ищет выгоду, – услышала я однажды. – Ты обеспеченный мужчина, квартира, машина. А у неё за душой ничего.

– Мам, она хорошая.

– Хорошая? – Маргарита Львовна хмыкнула. – Дворняжки тоже бывают хорошими, но породу это не меняет.

Я тогда не стала устраивать скандал.

Мы поженились без шума. Я надела белое платье, мы купили торт в любимой кондитерской и расписались в присутствии двух свидетелей. Свекровь приехала, села в углу и всю церемонию просидела с таким лицом, будто у неё внезапно разболелся зуб.

Я старалась быть удобной. Готовила её любимый оливье, поздравляла со всеми мыслимыми праздниками, дарила шарфы, духи и книги. В ответ получала кривую усмешку:

– Ну что ты всё пыль глотаешь? Сидела бы со своим ребенком.

Соня родилась через полтора года. Когда я впервые позвонила свекрови и сказала, что у неё внучка, Маргарита Львовна молчала несколько секунд. А потом спросила:

– Родильный дом хороший? Я надеюсь, не муниципальный?

Я заплакала. Не при ней, позже, уткнувшись в Димкино плечо. Он гладил меня по голове и шептал:

– Не обращай внимания, она просто переживает.

Через месяц я вышла на работу. Устроилась в частный детский сад, неподалеку от дома. Соня пошла в ясельную группу этажом выше, я могла навещать её в обед. Свекровь, узнав об этом, закатила глаза:

– Боже, ты так и не научилась ничему другому? Так и будешь с чужими детьми возиться?

– Буду, – сказала я спокойно. – Мне нравится.

Она посмотрела на меня как на умалишенную.

А потом наступил четверг, когда у Сони была температура, а Дима уехал в командировку. В девять вечера заявилась Маргарита Львовна, закутанная в норковую шубу, с совершенно безумным взглядом.

– Аня, – выдохнула она, даже не поздоровавшись. – У меня беда. Няня уволилась, а мне завтра на важную встречу. Посидишь с Арсением? Ну, я заплачу, конечно. Сколько скажешь.

Я моргнула. Арсений – это сын её дочери, которого она всем ставила в пример. Я знала этого мальчика только по фотографиям, где он позировал в дорогих костюмчиках.

Свекровь смотрела на меня с надеждой, впервые без презрения. Она вся сжалась. Я молчала ровно столько, сколько нужно, чтоб она поняла.

– Маргарита Львовна, – сказала я. – Я, знаете ли, всего лишь няня. А вы хотели для сына партию получше.

Она побледнела.

– И потом, – я улыбнулась, – у меня нет интуиции, чтоб угадывать, как воспитывать детей из хороших семей. Я только дворняжек умею.

Свекровь округлила глаза.

– Думаю, вам стоит поискать кого-то с породой и столичным блеском. Вдруг повезёт, – добавила я.

И закрыла дверь. Пошла к Соне, которая спала в своей кроватке.