Дочь в двадцать лет ведёт себя как подросток: огрызается на меня и проявляет недовольство

Мне сорок три, мужу сорок пять, дочери двадцать. Живем втроем. Муж много работает, я не работаю уже лет шесть — сначала сократили, потом как-то не сложилось вернуться. Дочь Соня учится в университете, с будущей профессией пока туман, но успеваемость хорошая. Симпатичная, общительная — по крайней мере, с друзьями. С нами — иначе.

С самого детства у Сони был сложный нрав. Не вредный, а как будто настороженный. В три года она могла заявить воспитательнице, что та не имеет права заставлять её есть манную кашу. В пять — устроила мне допрос, зачем я купила себе новое платье, а ей нет. Вещей у неё было полно, дело не в этом. Она просто всегда ревностно следила, чтобы всё было "по справедливости".

Я старалась быть рядом. Если в садике меняли группу — шла за день, показывала новую кроватку, где туалет, где игрушки. В школе то же самое: обошли все этажи, столовую, раздевалку. Она боялась неизвестности, и я хотела убрать этот страх. На дни рождения звала кучу детей, устраивала квесты, сама пекла торты — лишь бы у неё появились друзья.

Она занималась танцами, неплохо выступала. Я возила её на все конкурсы, ждала в коридорах, укутывала в плед между выходами. Ей нравилось, но без фанатизма, и в четырнадцать она бросила — устала. Я не настаивала. Свободное время ушло на прогулки с подругами и сериалы.

И вот тут, наверное, моя ошибка. Всю бытовую рутину я тащила на себе. Сначала думала: ребёнок перегружен школой и танцами, пусть отдыхает. Потом стало проще сделать самой, чем просить и слушать недовольство. Сейчас в её комнате — вечный хаос из одежды, чашек и тетрадей. На мои слова отвечает: «Это моё пространство, не трогай».

Но самый тяжёлый момент — даже не быт. Мы перестали разговаривать. Не просто «мало», а совсем не так, как раньше. Раньше я знала, с кем она дружит, что читает, о чём переживает. Сейчас любая попытка заговорить натыкается на стену. «Нормально», «Не знаю», «Отстань, пожалуйста». Если я переспросила или не расслышала — закатывает глаза и демонстративно надевает наушники.

Помню случай: Соня собиралась на день рождения к подруге, нанесла яркий макияж, чего обычно не делает. Я искренне сказала, что ей очень идёт. Она тут же стерла всё и перекрасилась в свой обычный бледный тон. «Ты ничего не понимаешь», — бросила она. Хотя я хотела поддержать.

Самое обидное — чувство, что я стала пустым местом. Два года назад я попала в больницу с серьезной анемией, лежала две недели. Соня ни разу не приехала. Даже не позвонила. Муж навещал каждый день, а она передавала через него приветы и всё. Когда я дома спросила, почему так, ответила: «Папа рассказывал, что всё нормально, зачем ещё звонить? Я была занята учёбой». Не страх, не волнение — просто занятость. Как будто я болела в соседнем городе, а не лежала в десяти минутах от дома.

И это самое горькое — ощущение, что я не нужна. Она спокойно уходит вечером, не говоря куда. Если муж спросит — может процедить «с друзьями», мне не говорит ничего. Я иногда сижу до часу ночи, прислушиваясь к звуку ключа в замке. Она сердится: «Зачем ждать? Я взрослая». Но я не могу уснуть, пока не пойму, что она дома и в безопасности.

Муж считает, что проблема в отсутствии у меня карьеры. «Ты для неё просто домохозяйка, — говорит он. — Она не видит в тебе авторитета, потому что ты не реализовалась». Может, он прав. Соня как-то обронила: «Это твой выбор — сидеть дома», когда я попросила помочь с уборкой.

Я часто думаю: что я сделала не так? Я не была идеальной матерью — могла накричать, пару раз в детстве шлёпала по попе за истерики. Но я всегда была рядом. Не пила, не сбегала в загулы, не оставляла на бабушек. Может, я слишком растворилась в ней? Или, наоборот, давала слишком много свободы? Я не знаю ответа.

И самое страшное — я начинаю думать, что так теперь будет всегда. Что мы так и будем жить втроём, но по отдельности. Иногда я слышу, как она смеётся по телефону с друзьями — искренне, громко. Со мной она так никогда не смеётся. Значит, не характер тому виной. Значит, дело именно во мне. Вот только я не понимаю, в чём моя вина. Что я такого сделала, чтобы меня вычеркнули из жизни собственного ребёнка?