– В этом году никаких грядок, – сказала маме, а она понесла на меня так, что до сих пор не общаемся

Вчера мама сбросила звонок после второго гудка. Я перезванивать не стала. Сижу на кухне, смотрю в телефон – экран погас, и вроде как отпустило. Но нет. Опять начинаю прокручивать, как мы до такого дошли.

Двенадцать лет назад мы с Димой взяли ипотеку на маленький домик в сорока минутах от города. Не потому, что мечтали о грядках, просто устали от маминых порядков. Она тогда каждые выходные командовала: «Полотенце вешай только на левый крючок, тапки ставь носками к стене, из кружки с трещиной не пей – она для цветов». Я однажды переставила банки с соленьями на полке – так она неделю молчала. Мы уехали. Сказали, что хотим жить по-своему. Мама ответила: «Ну и катитесь».

Первые годы она обижалась. Звонила раз в месяц, говорила сухо: «У вас там всё живы?». Я отвечала: «Живы». И всё. Потом родились внуки, мама чуть оттаяла, но на дачу к себе звала строго по расписанию: два часа, не больше, и никаких ночевок. Димка тогда шутил: «Теща как пограничник – визы на сутки, продление невозможно».

А три года назад что-то сломалось. Мама вдруг стала мягче. Начала передавать нам варенье, пироги, осенью мешками тащила кабачки. Но за каждую банку просила расплатиться делом: то крышу починить, то забор подлатать, то картошку выкопать. Мы ездили, помогали, потому что стыдно стало – одна она, семьдесят лет уже.

Последняя ссора случилась недавно. Дима попал в аварию, две недели в больнице, потом дома на костылях. Я сказала маме: «В этом году никаких грядок, просто будем приезжать траву косить, не больше». Она молчала секунд десять, а потом понеслось.

– Значит, я теперь одна должна горбатиться? – голос у неё стал тонкий-тонкий. – Зять бездельником вырос, внуки только в телефонах сидят, а ты – ты хуже чужой!

Я пыталась объяснить про Диму, про гипс, про то, что мне одной с двумя детьми и работой не разорваться. Она не слушала. Наговорила такого, что уши горели. И закончила фразой: «Не приедете – и не надо. Сама управлюсь».

Прошло 1,5 месяца. Мы не звоним, не пишем. Я знаю, что у неё там старая яблоня рухнула прошлой осенью – она просила спилить, но руки не дошли. Знаю, что колодец заилился, вода мутная. Знаю, что она не попросит соседей, потому что гордая. Муж говорит: «Успокойся, когда урожай поспеет – позвонит, куда денется». А я лежу ночью и представляю, как она одна тащит ведро с картошкой, падает, лежит на земле, а рядом ни души.

Сегодня утром взяла телефон. Набрала номер. Длинные гудки. Потом щелчок, и мамин голос:

– Слушаю.

Я открыла рот и ничего не сказала. Секунда, вторая. И она вдруг:

– Дочка, ты это… У меня крыша потекла в спальне. Сама не полезу. Приедешь?

– Приеду, – говорю. – В субботу.

Она молчит. Я молчу. И тут я слышу – она плачет. Тихо так, чтобы я не заметила. Положила трубку. Целую неделю буду ждать субботы.