— Он ведь даже не помнит, зачем отдавать? — сестра воспользовалась болезнью близкого нам человека, а мне стыдно за нее

Родители разошлись ещё в середине двухтысячных, когда мы с Леркой были школьницами. Мама почти сразу устроила личную жизнь и переехала к своему избраннику, а папа так и остался один. Он купил скромную двушку и завёл вместо компании таксу Тишку. Мы с сестрой часто наведывались к нему на чай, выгуливали собаку по вечерам, болтали о пустяках.

Папа трудился мастером в автобусном парке, жил очень экономно и почти всё откладывал. Он не уставал повторять, что собирает нам с Лерой подушку безопасности на взрослую жизнь.

После нашего совершеннолетия открыл накопительный счёт и при любой возможности вносил туда часть зарплаты. О своих тратах он отчитывался редко, а о накоплениях напоминал регулярно.

В прошлом году Лера встретила Илью, быстро вышла замуж, и молодожёнам срочно потребовалось жильё. Своих сбережений на первый взнос у пары не хватило, и сестра уговорила отца одолжить крупную сумму — почти восемьсот тысяч. Обещала возвращать частями, как банку, и папа легко пошёл навстречу, потому что всегда верил в нашу порядочность.

Через полгода случилась беда — у отца произошел инсульт. Он выкарабкался, но память пострадала сильно. События тридцатилетней давности помнит в деталях, а вчерашний визит врача вылетает из головы за час.

Я навещаю его при любой возможности, привожу домашнюю еду, проверяю лекарства. Сердце каждый раз разрывается от того, как он пытается шутить, заново переспрашивая моё имя.

Месяца через три я случайно обнаружила, что Лера прекратила перечислять деньги. Внесла лишь два платежа и затихла. На мой вопрос сестра отмахнулась:

— Он ведь даже не помнит, что давал мне эти деньги. Какой смысл их отдавать?

Я попробовала воззвать к совести через маму, но та только фыркнула:

— Не выдумывай. Отец пожил своё, а Лерке сейчас нужнее.

Смотрю теперь на папу, который с трудом ориентируется в сегодняшнем числе, и думаю о том, что молчание становится соучастием. Откровенный разговор с ним может ничего не дать, а может просто разбить ему сердце. Но и делать вид, что восьмисот тысяч не было, я не в состоянии. Пока я просто продолжаю приходить к папе, выгуливаю Тишку и молюсь, чтобы в Леркиной душе проснулось хоть что-то человеческое.