Не смогла остаться равнодушной к дикому поведению детей в кафе, а их родители были воплощением полного спокойствия

Мне шестьдесят. Иногда, глядя на современных родителей, я чувствую себя иностранкой в собственной стране. Вчера я зашла в маленькое кафе с моей подругой Ириной. Мы выбрали столик у окна, заказали кофе и пирожные. Мечтали просто спокойно поговорить.

Напротив уселись две молодые женщины с сыновьями. Дети сразу начали носиться между столиками, визжать. Их внимание привлекла металлическая подставка с порционным сахаром в бумажных пакетиках. Один мальчуган схватил горсть. И началось. Они не просто кидались ими — они рвали уголки пакетиков и трясли, устроив целую метель из белых крупинок.

А мамы? Они увлеченно обсуждали какую-то распродажу, смакуя каждую деталь будущих покупок, лишь изредка бросая в сторону детей беглые взгляды. Ни слова, ни жеста. Будто это были не их чада, а мимолетный шум за окном.

Я сказала мальчишке, который потянулся за новой горстью:

– Перестань, пожалуйста. Ты портишь вещи и мешаешь другим.

Он на секунду замер, уставился на меня пустыми глазами и с визгом побежал к своему другу. Его мать наконец оторвалась от экрана. Она посмотрела на меня не то с удивлением, не то с раздражением.

– Они же просто исследуют мир. Не драматизируйте. Это просто сахар.

– Именно, – не выдержала я. – И он теперь по всему полу.

Вторая мамаша со спокойным видом добавила:

– Мы за всё заплатим. Уберите, пожалуйста, нам еще два эспрессо.

Я подозвала официантку, которая с тоской наблюдала за этим бедламом из-за стойки.

– Не могли бы вы как-то повлиять? Это невозможно терпеть.

Она беспомощно пожала плечами, понизив голос:

– А что я сделаю? Мне запрещают делать замечания гостям. Родители могут пожаловаться управляющему, а мне нужна эта работа.

Я села, чувствуя полное бессилие. Наслаждение от встречи испарилось. Ирина пробормотала:

– Везде теперь так. Смирись. Они же вырастут, одумаются.

Но я не могу смириться. В моем детстве было иначе. Мы знали границы и цену вещам. Сахар был дефицитом, его берегли, а не разбрасывали как мусор. Одно материнское предупреждающее покачивание головой, один особый тон — и ты сразу понимал: стоп. Дальше — нельзя. Мы не боялись, мы осознавали правила. Боялся — значит, уважал. Это не было насилием, это был понятный кодекс, закон наших улиц и квартир.

Я помню, как однажды в гостях, не спросив, взяла со стола конфету. Мама ничего не сказала при людях. Но вся дорога домой прошла в гробовом молчании, а дома был серьезный, стыдный разговор. Больше я никогда так не делала. Это и было воспитание — не порка, а привитие чувства ответственности за свой поступок.

А сейчас? Сплошные советы психологов о вседозволенности. О том, что запреты травмируют. В итоге травмируемся мы все, целое общество. Эти дети вырастут и пойдут работать, создавать семьи. Что они знают об уважении к труду, к чужим вещам, к чужому покою?

Мы расплатились и вышли. Напоследок я увидела, как официантка, вздохнув, пошла за щеткой и совком. Мамы, тем временем, уже листали новые фотографии в телефонах, а их отпрыски, устав от сахарной битвы, теперь барабанили ложками по стеклянному столу. Монотонный стук преследовал нас до самых дверей.

Мне стало не просто грустно, а горько. Я не злюсь на детей — они лишь губка, впитывающая то, что им позволяют. Я недоумеваю из-за взрослых, которые откупились от воспитания словом «свобода». Свобода одного заканчивается там, где начинается покой другого. Этому меня научили в шесть лет. Кажется, для некоторых это слишком сложный урок, который они так и не выучили, став родителями.