Мать появилась через двадцать девять лет лишь для того, чтобы попросить у меня денег
В воскресенье пекла сырники Тимуру, когда зазвонил телефон. Незнакомый номер.
– Оксана? Это Вера.
Я не сразу поняла, кто это. Голос чужой, но что-то знакомое в интонации.
– Какая Вера?
– Твоя мать. Не притворяйся, что не помнишь.
Я помнила. Мне было шесть, когда она уехала. Сказала, что на месяц. Вернулась через двадцать девять лет – по телефону.
– Слушаю.
Илья вышел на кухню с Тимуром на руках, поднял бровь. Я махнула рукой – потом.
– Оксана, мне тяжело. Пенсия двенадцать тысяч, комнату снимаю, хозяйка цену задрала. Я на улице могу оказаться.
Я молчала. Внутри – ничего. Ни злости, ни жалости.
– Ты же дочь. Должна помочь. Это твой долг.
– Вера, – сказала я, – когда ты уехала, я жила у тети Любы. Потом тетя умерла, и меня отправили в общежитие при училище. Ты не приехала ни на похороны, ни на выпускной. Ни разу не позвонила. Двадцать девять лет тишины – и теперь деньги?
– Я жизнь свою устраивала! Не тебе судить!– Я и не сужу. Просто говорю, что помогать не буду. До свидания.
Положила трубку. Тимур спросил: «Мама, кто это?» – «Никто, солнышко. Ешь сырники».
Вечером Илья сел напротив.
– Это правда мать?
– Биологическая. Может, и мошенница – голос я не узнала.
– И ты вот так отказала?
– А что надо было? Перевести ей двадцать тысяч?
– Она пожилой человек, одинокий. Ты могла бы помочь. Мы не бедствуем.
– Илья, ты серьезно?
– Люди ошибаются! Ты даже не выслушала. Может, у нее причины были.
– Причины? Она уехала к мужику в другой город. Потом к другому. Четыре брака. Для меня места не нашлось.
– Она твоя мать! Единственная!– У меня нет матери. У меня была тетя Люба. Она меня шить научила, форму к школе купила. А эта женщина даже на похороны тети не явилась.
Илья смотрел на меня как на чужую.
– Знаешь, я всегда думал, ты сильная. А теперь вижу – просто жестокая.
– Ты правда так считаешь?
– Да! Твоя мать в беде, а ты отвернулась. Какой пример Тимуру?
– Илья, это разные вещи.
– Нет, ты бессердечная. Не знаю, смогу ли так жить.
– Что ты говоришь?
– Может, нам развестись.
Он сказал это вслух. Вышел, хлопнула дверь. Вернулся под утро, от него пахло сигаретами.
– Прости, – сказал. – Я не подумал.
Я не знала, что ответить. Слова «жестокая» и «бессердечная» остались в памяти.
Людмила больше не звонила. А я до сих пор не уверена, смогу ли забыть тот разговор. Тимур обнимает меня за шею и говорит: «Ты лучшая мама». И я знаю – я не жестокая. Я просто больше не позволяю никому разрушать то, что построила сама.
Комментарии
Добавление комментария
Комментарии